Модусы чувственности в истории эротического искусства. Часть 2.

Статьи

Еще на рубеже новой эры заявляет о себе серьезная проблема, надолго укрепившая сомнения относительно возможностей художественного воспроизведения эротического — проблема соотношения эротики и порнографии. Действительно и сегодня проблема критерия, отделяющего физиологические проявления сексуальности от их художественно-эротических форм, остаются краеугольным камнем бесчисленных споров в мировой культуре. И по сей день существует разноголосица мнений на этот счет. В этом плане интересна точка зрения американского исследователя Кена Байнеса, который обобщив большой фактический материал, предложил несколько критериев различения художественной эротики и порнографии. В первой, по его мнению, всегда присутствует индивидуальность с ее неповторимой психологией, придающая произведению гуманистический пафос, в то время как деградация художественного начала в порнографии прявляется в том, что она безлична. Во-вторых, восприятие художественно-эротического вполне может быть публичным, в то время как порнография всегда рассчитана на сугубо приватный характер.

И тем не менее раз и навсегда установленных критериев здесь быть не может, ведь участие искусства в развитии и обогащении человеческой чувственности всегда было многопланово: на разных этапах культуры имелось достаточно большое число произведений, раскрывающих и осознающих эротические формы человеческого поведения как особый дар, воспевающих красоту очеловеченной сексуальности самой по себе, ее волнующую эмоциональность и притягательную силу.

Не менее многочисленной была и другая группа произведений, которая как бы фиксировала накопленный в этом отношении опыт, своеобразный этикет, придавая ему романтические, возвышенные тона. Тогда появлялись «Камасутра», «Наука о любви» Овидия, средневековый «Роман о розе» и многие другие. Естественно, что при этом по-разному использовались и неравноценные возможности искусств. Так, многочисленные «эпиталамические» повествования, призванные «рассказать и научить», чаще становились уделом художественной литературы. Воссоздание же эротического как самоцели, как нерасторжимого триумфа чувственности и красоты в большей степени встречалось в произведениях изобразительного искусства, скульптуры, архитектурных барельефах.

Таким образом, художественные произведения всегда играли заметную роль в формировании эталонов сексуального поведения и, кроме того, сами выступали важным компонентом этой эмоциональной среды, которая дарила человеку радость, ощущение полной реализации жизненных сил, чувственно компенсировала заземленность повседневного существования.

Эта двойственная роль произведений искусства проходит через всю историю культуры. С развитием наук, изучающих формы человеческой сексуальности - психологии, этнографии, антропологии, сексологии - постепенно уходила потребность в обобщающих литературных трактатах об искусстве любви; просветительские функции искусства со временем замещаются собственно художественными, когда главным становится не столько антология наблюдаемого опыта, сколько авторский анализ, субъективный взгляд, воспроизводящий бесчисленные коллизии и драмы, вызванные чувственным влечением, судьбы людей, втянутых в водоворот силой страсти.

Историческая пластичность критериев в оценке художественно-эротического, на мой взгляд, была вызвана двумя основными причинами. Первая — это сам человек, который не является постоянной величиной в истории, а находится в непрерывной эволюции, изменяя формы и направленность своей чувственности, потребностей, желаний. Грубые, плотские способы удовлетворения страсти вытесняются по мере того, как у человека нарастают способности бескорыстной чувственности, любовного влечения в человеческом смысле слова.

Как известно, понятие эротического в современном смысле этого слова сформировалось на достаточно зрелых стадиях человеческой культуры. Для наслаждения именно эротикой, а не механическим сексом необходимы развитое эстетическое чутье, умение, как сказали бы специалисты, осуществлять в сексуальном общении не просто репродуктивную, но и рекреативную функцию, т.е. привносить в него игру, фантазию, разнообразие, непредсказуемость и т.д.

Помимо непрерывных преобразований внутри человеческой психики имеется не менее значительная причина, существенно влиявшая на подвижность и гибкость критериев, отделяющих эротику от вульгарной сексуальности в жизни и в искусстве. Это — непрерывное обновление насаждавшихся социальных и моральных норм.

Можно проследить (и, очевидно, этот процесс исторически неизбежен), как буквально вплоть до XX века все типы обществ и культур так или иначе пытались «расчленить» человека, включить в рамки должного и дозволенного только те его качества, которые подходили под официальные представления о моральности. Особенно это было присуще тем культурам, в которых были сильны религиозно-христианские заветы, прививавшие взгляд на сам по себе половой акт как грехопадение.

И, тем не менее, было бы неверным представлять постсредневековую жизнь людей как существование в узких рамках «порядка», загонявшее плотские побуждения далеко вглубь. Какой бы суровостью не отличались официальные установки социальной жизни, любое общество так или иначе допускало (или вынуждено было терпеть) те обычаи и традиции, которые сохраняла в себе народная культура, сплошь пропитанная языческими элементами.

Бесчисленные проявления язычества можно обнаружить и в русской народной культуре. Так, вплоть до XX в. в некоторых русских и украинских деревнях существовал обычай «подночевывания», когда парень (а иногда и двое-трое парней) оставался с девушкой до утра. Хотя считалось, что они при этом сохраняли целомудрие, этому мало кто верил. Элементы оргиастических праздников сохранялись и на русском Севере, как, например, в XIX в. — «яровуха», или «скакания». Гуляния происходили накануне венчания в доме жениха, куда молодежь, исключая невесту, ходила «вина пить», после чего все становились в круг, обхватив друг друга за плечи, и скакали, высоко вскидывая ноги, задирая подолы и распевая песни откровенно эротического содержания. Заканчивалось все это сном вповалку, причем допускалась большая свобода отношений.

Думая о той роли, которую выполняла многоликая историческая панорама сексуальных игр, возбуждающих празднеств, карнавалов, гуляний в формировании человеческой психологии, в том числе чувственности, можно обнаружить, что помимо собственно любовных отношений существовало и многое другое, что являлось дополнительным источником эротики как в жизни, так и в искусстве. Человека всегда волновала тайна, особый человеческий смысл, который он ощущал в каждом предмете и который превышал простое знание о вещи. Именно в этом — истоки одухотворения, психологизации и символизации окружающего мира, истоки художественного воображения и творчества. Нет поэтому ничего удивительного в том. что эротический фермент естественно привносился в этикет, формы общения, явно или неявно проявлял себя в одежде, в интерьере жилища и т.д. Все эти повседневные проявления несли в себе выраженную и общепонятную символику, эротический код, ритуал ухаживания, сексуальную технику, регулирующую отношения полов, формирующих их особую «электризацию».

Таким образом, весь антураж, окружавший человека в быту - костюм, украшения, дизайн мебели - все это было насыщено энергией скрытой, непрямой эротики, с остротой её желания, обещанием удовлетворения, приближением счастья. Здесь высшее переживание перемещается в область невысказанного, окутанного тончайшим покровом смутного ожидания. Эта непрямая эротика создаёт своего рода напряженно-волнующий фон, обретая в каждом обществе долгое дыхание, обширную область воздействия.

Олег Кривцун

Комментарии : 0

    Оставить комментарий

    Отменить